Der Totentanz. Камни и рыбы
Радикальный жест в постмодернистском дискурсе


Николай БАРАНСКИЙ


 

Памяти Тимоти Лири — великолепной бабочки «мертвая голова», раздавленной мною, пятилетним, на Луне.
О чем теперь и сожалею.
И Теренсу Грибу — скромному садовнику.

Умирать надо весело. Своей смертью, завершив земные дела. С улыбкой, даже с подъебкой по отношению к остающимся.

Умирают по разному. Умирать не хотят. Смерть не признают закономерным итогом. В лучшем случае с ней готовы смириться, но никто ей не рад, никто не трепещет от восторга — ведь первое свидание! — при ее приближении. (Безнадежные раковые больные, которым смерть сулит избавление от телесных мук, и суицидальные личности, пытающиеся спрятаться в ее густой тени от мук душевных, в расчет не идут.)

В культуре любого этноса смерть — вещь сакральная. Как, впрочем, и всяческое превращение, переход в новое качество — магия. Но отношение к смерти, оставаясь безусловно сакральным в любой точке пространства и времени, все же существенно разнится.

Пожалуй, спокойней всех воспринимают смерть британцы. Им проще — островитяне, чье пространство ограничено (чем остров и похож на гроб), чтут традиции. Смерть — традиционна. Великая хартия вольностей, похоже, придает особую степень свободы не только живым, но и призракам.

А Канал, очевидно, ограничивает их в передвижении, не дает им шляться по Европе. (Весьма вероятно, что водные преграды для обитателей потустороннего мира непреодолимы. Кто-нибудь слышал, чтобы в Европе объявлялся хоть один австралийский или американский призрак? Хотя и в самих Штатах призраков — особенно бывших при жизни белыми — почти нет. Сошлюсь на Оскара Уайльда.)

За сотни лет островитяне свыклись со своими привидениями. Мир живых и мир теней существуют не просто рядом, они слились - и у своих мертвецов британцы черпают силу духа и вдохновения. Люси умерла, и стихи уже давно пишутся под сенью кладбищенских вязов в Харроу, тень невинно убиенного сводит с ума говорящего по-английски датского принца, и у каждого живущего есть скелет в шкафу. Фамильные склепы - корни нации, укрепляющие ее на земле. Бог хранит Британию.

И все еще существует великолепная оппозиция: Россия — Америка, не только сулившая в недавнем прошлом единственную надежду на веселую смерть сразу всему человечеству, но и до сих пор отображающая полярность отношения к смерти.

Русские относятся к смерти истово, почти любовно. Самое яркое проявление этой истовой любви — мазохистский ритуал долгих пьяных поминок. Русские способны бесконечно говорить, а главное — все время думать о смерти.

В российской культурной традиции смерть, похороны, гроб — существуют абсолютно органично. «Гробовщик», «Мертвые души», «Смерть Ивана Ильича» и давно уже обособившиеся от основного текста эпопеи, испещренное помарками школьных сочинений «небо Аустерлица». И долгие философские разговоры над телом мертвой Настасьи Филипповны.

Француз Шарль Перро деликатно девушку усыпляет, а наш Александр Сергеевич сразу насмерть травит. Яблочком.

Русские не только продают и покупают своих мертвецов, русские — мертвецов любят и целуют, и в хрустальный гроб кладут, и любовью оживляют.

И последнее целование на кладбище — последняя надежда. Вдруг и впрямь сбудется по-писаному — оживет покойник...

И «Сказку о мертвой царевне» используют как инструкцию — семьдесят лет водят людей на поклон трупу в хрустальном гробе, надеясь его всенародной любовью оживить. Но точно инструкцию не исполняют — не целуют. А иначе Ильич, может, и ожил бы давно.

Американцы, с их повышенной деловой активностью, настолько не хотят смириться со смертью, прекращающей привычное течение бизнеса и потребления, что воспринимают смерть от естественных причин как нечто противоестественное и неприличное.

Для сегодняшних американцев смерть от старости или болезни — запретная тема. В нынешнем американском культурном дискурсе смерть имеет право быть только насильственной. Смерть — это когда изредка плохие парни убивают хороших, а хорошие часто отбирают жизнь у плохих. Смерть — это кино. А мертвецы — только в фильмах ужасов.

Если смерть в кино перестает быть киношной, становится слишком естественной — как дыхание, обычной, тогда и она — табу.

Поэтому политкорректные нью-эйджеры долго и нудно ругали Стоуна и Тарантино за их «Natural Born Killers».

Удивительнее всего то, что именно в Штатах родилось психоделическое движение. Ведь смерть - это неотъемлемая часть психоделического опыта, разрывающего привычные связи и проделывающего очень странные шутки со временем.

«... Это смерть «эго», смерть понятий и представлений, разница только в том, что можно вернуться обратно к жизни — в той или иной степени,» — говорил Тим Лири, человек, решивший сделать из своей вполне естественной (рак простаты) смерти перформанс. И ему это почти удалось.

Этой отчаянной и веселой попыткой на пару с собственной смертью в последний раз изнасиловать мораль обывателей и взять в заложники «духовные ценности общества», этим по-настоящему радикальным террористическим жестом Лири искупил тяжкий грех своего давнишнего предательства.

Упокой, Господь, его душу.

Только психоделический человек, благодаря многократному опыту псевдоумирания и убиения реальности, ставший столь же прекрасно-косноязычным и кристально ясным, как Экклезиаст с его «суетой сует и всяческой суетой», может — как, впрочем, и любой истинно верующий — принять смерть легко и просто, с чувством превосходства над остающимися.

Разница между человеком психоделическим и человеком религиозным лишь в том, что первый глубже и лучше понимает феномен собственной смерти. Второй — сознает (в большей или меньшей степени — по вере) лишь смысл того, что предшествует смерти и следует за ней. Для психоделиста — смерть в значительной степени десакрализуется, для верующего — остается абсолютно сакральным актом.

Большинство конфессий рассматривает смерть как всего лишь начало подлинного бытия, истинной жизни души, освобожденной от бренного тела.

Большинство верующих — все-таки воспринимают смерть как конец. А жизнь вечную, нирвану — как травестию, пародию, суррогат жизни земной.

Увы нам, отношение к смерти остается несправедливым. Человеческая жизнь уже давно (со времен кваттроченто, с его свойственным итальянскому Возрождению антропоцентризмом) ценится человечеством значительно выше, чем абсолютно равнозначная ей смерть.

На мой взгляд, в этом особую роль играет категория времени. Жизнь кажется ценнее потому, что она дольше длится. События повторяются, разночтения при повторах придают процессу приятность и пикантность. Смерть же воспринимается нами как последнее событие в жизни. Повториться оно не может. Да и вообще, после смерти события прекращаются. Конец.

Жизнь осознается как цепь мгновений. Смерть воспринимается, да и принимается («если смерти — то мгновенной») нашим сознанием только как мгновение. Но лишь до той секунды, когда за нами действительно приходит костлявая жница.

Люди, прошедшие через психоделический опыт, знают: на самом деле, с того момента, когда человек понимает, что уже не просто живет, а именно — умирает, и до того, как душа отлетает от тела, проходит определенный, пусть даже очень короткий промежуток времени.

И он заполнен событиями не в меньшей степени, чем вся предыдущая жизнь, — ибо что же такое глубокая трансформация сознания, как не цепь событий?

Психоделический опыт позволил человечеству осознать смерть как процесс.

И с этого момента всякий действительно радикальный жест в искусстве — так или иначе исследует различные аспекты этого процесса.

Демонстрация картин мертвому зайцу, публичный оргазм, «Reservoir Dogs», реквием Артемова, молчание Кейджа, сэмплированные хрипы техно, прибивание скальпов к асфальту, сонливое благодушие Федора Соннова, полсотни перформансов Андрея Чикатило, «Doom Party», разнообразные «игры в жмурики», — все это, так или иначе, о смерти.

Духовная жизнь — сознание, душа человечества как единого организма, — начиная с искусства (безусловно, самого тонкого гносеологического инструмента) переживает глубочайшую трансформацию. Познание мира превращается в изучение смерти.

Смерть слова и текста, смерть бескомпьютерных способов коммуникации и смерть индивидуального сознания — бежит по кругу гомосексуальная свинка постмодерна, в сотый раз подряд поедая собственное дерьмо. Душа человечества отлетает.

Человек становится лишь частью информационного пространства, живущего по своим законам. Мы перестаем быть пользователями и становимся частью механизма.

Дух, интеллект становится в такой же степени придатком компьютера, в какой тело коматозника является придатком реанимационной аппаратуры. Духовная жизнь человечества уже невозможна в тех формах, в которых она онтологически присуща виду Homo Sapiens.

Честный и радикальный путь — не поедать грибы в лошадиных дозах, не колотить кувалдой по мониторам, и уж тем более не вживлять нейрошунты, а самим остановить эволюцию в сторону симбиоза человек-процессор, прекратив биологическое существование вида. Только так мы можем сегодня реализовать свою онтологическую свободу — свободу воли.

Ни в коем случае я никого не призываю к суициду, или, того хуже, к убийству. Я всего лишь не боюсь признать и принять тот очевидный факт, что человечество завершило свои земные дела. Пора умирать. Весело, естественной смертью, с улыбкой и подъебкой.

Для этого я предлагаю провести абсолютно радикальный перформанс под условным названием «Камни и Рыбы».

  1. Человечество отказывается от деторождения. В результате — начинается естественный процесс смерти от старости.
  2. На горных вершинах Антарктиды строится несколько гигантских трупохранилищ и крематориев, использующих атомную энергию. Все тела умерших из всех стран мира перевозятся туда и сжигаются.
  3. Вследствие существенного потепления климата в Антарктиде (результат бесперебойной работы атомных крематориев) происходит таяние антарктических льдов и подъем уровня воды в мировом Океане.
  4. После того, как запрограммированный автомат сожжет труп последнего человека, на Земле останутся только трепещущие в волнах водоросли и неспешно проплывающие в глубине большие прохладные рыбы. И кое-где над водами нового потопа будут возвышаться камни — в недалеком прошлом высокие горные вершины.

А под толщей поглотивших Землю вод будут лежать мертвые, бесполезные, так никого и не сумевшие поймать компьютерные сети.

Это будет действительно радикальный перформанс. Хотя бы потому, что сначала его зрителями и участниками будут все представители рода человеческого, а в самом конце не будет ни участников, ни зрителей — только рыбы и камни....

«Черновик», вып.12

источник: http://www.vavilon.ru/metatext/chernovik12/baransky.html



| техподдержка | about | Created 2k4-2k12